Профессорские разговоры. Выпуск 1. Юлия Баимова: «Надо быть в топе»

Объединенная редакция порталов Indicator.Ru и Inscience.News начинает новый цикл интервью, который мы назвали «Профессорские разговоры». В нем мы беседуем с профессорами РАН. Корпус профессоров появился в Академии не так давно (по сравнению с ее 300-летней историей). И это – живая и неформальная беседа с учеными, которые были удостоены чести быть избранными в этот «кадровый резерв РАН» - о науке, о жизни и о многом другом. Наш первый собеседник – самый молодой (по возрасту избрания) профессор РАН, опытный ученый-механик, заместитель директора Института проблем сверхпластичности металлов РАН (Уфа), и одновременно – начинающий научный журналист Юлия Баимова.

— Начнём с простого вопроса: как тебя занесло на эти галеры? Более того – на эту галеру, в механику-науку. Женщина механик (и даже не автомеханик, а механик учёный) — огромная редкость.

— Получилось так совершенно случайно: я поступала на информатику и не набрала балла, и попала туда, куда попала. И оказалось, что это вообще была судьба.

— А попала ты куда?

— Попала на специальность «Инженер физик». И оказалось, что нас готовят как учёных. В частности, как учёных физиков, учёных механиков, материаловедов — три направления было. И мне очень понравилось.

— И что ты выбрала?

— Ну, наверное, материаловедение. Но, конечно, не сразу: мне очень понравился рассказ нашего преподавателя о том, как он в советское время руками собирал приборы, чтобы заниматься наукой. Он так увлечённо рассказывал — мне было вообще всё равно, какая там наука и что конкретно делать.

Этот же человек, Харис Якупович Мулюков (его сейчас уже нет), сказал: «А ты, Баимова, будешь теоретиком». Не знаю почему. Он отправил меня к первому руководителю, который занимался компьютерным моделированием в металлах. Мне это очень понравилось, я до сих пор очень люблю это, но уже не занимаюсь.

А в 2004 м, когда графен открыли, он стал таким популярным, что докатилось даже до нашей глубинки. Мой шеф — второй уже научный руководитель — приехал из Японии, невероятного ума человек, очень просвещённый. Он привёз идеи, которыми уже весь мир горел, и предложил заняться графеном. Сказал, что надо быть в топе: сейчас надо заниматься чем то модным.

— То есть ты уже почти двадцать лет в этой теме?

— С 2008 го. То есть не два десятилетия, но уже почти.

— Сейчас ты занимаешься только графеном или шире — 2D материалами? Максены, прочее — что именно у тебя в фокусе?

— Сейчас мы больше ушли в трёхмерные «графены». Что это такое? Пористые углеродные материалы, углеродные аэрогели. Потому что графен, конечно, очень крутой, но экспериментально работать с ним у нас здесь практически невозможно.

— Но ты же теоретик...

— Я теоретик, конечно, но иногда хочется свою теорию проверить, что нибудь с экспериментаторами сделать.

— Но можно же коллаборировать?

— Да. Мы со Сколтехом коллаборируем: они получают плёнки из нанотрубок — это тоже не графен. Они и графен умеют синтезировать, но это всё очень тяжело. Даже на их крутом оборудовании очень тяжело изучать механические свойства. А «трёхмерки» тоже интересные и классные: они берут часть свойств графена, но при этом с ними легче работать — легче развивать и применять.

— Кроме углерода — что ещё?

— Сейчас мы занимаемся «двумерками» на основе нитрида бора и кремния — это тоже очень интересно.

— А куда это всё потом “идёт”? Что с этим делают?

— На самом деле, это всё — электроника: новые устройства памяти, устройства накопления энергии. В основном вот эти три направления сейчас очень нужны.

— Накопление энергии в двумерных материалах — это, в первую очередь, суперконденсаторы, они же ионисторы?

— Да да, суперконденсаторы. Но на трёхмерках — на этих пористых углеродных материалах — тоже такие же классные суперконденсаторы можно делать.

Любопытство «взрослого учёного» и несбывшаяся история

— Судя по тому, насколько я тебя знаю, ты не растеряла любопытство. А чем ты интересовалась в школе, кем мечтала быть?

— Я хотела быть историком. Готовилась поступать на юридический, но там нужно было 300 баллов ЕГЭ. ЕГЭ уже можно было сдавать, оно начиналось. Но я поступила на истфак без экзамена — только не в самый главный вуз республики — и решила всё таки выбрать авиационный. Предала мечту.

«Самый юный профессор РАН»: зачем это вообще нужно

— Ты стала одним из самых юных профессоров РАН. Как ты думаешь, зачем вообще нужен институт профессоров РАН?

— Мне кажется, это попытка – и во многом удачная создать когорту достаточно молодых людей, которые готовы участвовать в научной жизни. Например, рецензировать госзадание, разные проекты — те же РНФ. И, наверное, это была попытка объединить людей — надёжных, проверенных, отобранных самой Академией. Может быть, попытка нас между собой объединить каким то образом. Создать корпус хороших действующих ученых под эгидой Академии.

Рецензирование госзаданий: «не только как сделано, но будет ли полезно»

— Ты упомянула рецензирование госзаданий. Что это такое и зачем оно?

— Последние пару лет в нашей стране очень сильно усилили контроль за тем, как люди выполняют свою работу научную и как тратят государственные деньги. У экспертов довольно жёсткие требования к тому, как рецензировать. На последнем вебинаре по этой теме мне очень понравилось, как они сказали: «Мы ждём от вас экспертной оценки не просто того, как сделана работа, а будет ли она полезна в будущем».

То есть мы должны оценить: вот люди сидят в университете, например, изучают своё направление. Вроде они и преподаватели, и при этом они должны заниматься наукой. Вот как они это делают — хорошо или плохо?

Институт сверхпластичности и “железная” прикладная наука

— Ты не только учёный, но и организатор науки: замдиректора института. Чем занимается ваш институт?

— Одна из основных тематик — исследование сверхпластичности. Наш институт так и называется: «проблем сверхпластичности металлов». Мы ищем способы заставить довольно прочные материалы — такие как титан — поддаваться деформации легко и деформироваться очень сильно.

Это имеет применение в авиастроении и самолётостроении. В частности, в нашем институте была разработана технология создания полой лопатки газотурбинного двигателя, на которой сейчас летает МС 21 — который уже прошёл многие испытания. Вообще в целом мы разрабатываем разные технологии, работаем с разными металлами и материалами.

— А твоя лаборатория с углеродными материалами “вписалась” в институт "про металлы?"

— В какой то момент возникла идея заняться углеродными материалами, чтобы быть в мировом топе. И всего лишь одна лаборатория этим занималась во всём институте. Но постепенно нас приняли, нас начали понимать. И от того, что мои коллеги хорошо знают металл, они иногда дают мне классные советы — хотя не всегда понимают, что делаем мы. Но мы стараемся объяснять.

Университеты, кампус и преподавание

— Как у вас выстроено взаимодействие с университетской наукой?

— Без университета никак. У меня молодёжная лаборатория, и нам предлагали разместиться в межвузовском кампусе, поближе к универу. Но нам это было не нужно, потому что у нас есть две базовые кафедры: в Нефтяном университете и в Уфимском университете науки и технологий.

Кафедру возглавляет научный руководитель нашего института академик Радик Рафикович Мулюков. Я преподаю в Университете науки и технологий, мои ближайшие коллеги преподают в нефтяном. Мы делим нагрузку — она небольшая, поэтому нам нравится преподавать: есть силы и вдохновение.

Про учеников и первую «докторскую» в лаборатории

— У тебя сейчас скоро защита первой докторской под твоим руководством. Расскажи про учеников — как у вас устроены отношения “учитель–ученик”?

— Докторскую защищает моя коллега, которая много лет работает со мной в лаборатории. Когда она вернулась из декрета, как будто началась наша новая общая жизнь. Через год или два была создана лаборатория, и мы с тех пор вообще не расставались. Я ставила задачи, а она вместе со мной их делала и постепенно росла.

И вот сейчас я вижу, как она изменилась за эти годы: она стала готова к тому, чтобы самой ставить задачи, самой уже своих учеников растить — и это очень классно.

Почему материаловед пошла в нейронауки и научную журналистику

— Ты продолжаешь учиться: пошла на «Код доступа» в Саратове, потом внезапно написала мне и начала работать в команде «Нейроновости», став – при всех своих регалиях и статусах – моей ученицей. Зачем тебе это?

— Это очень классно, вдохновляет. Оказалось, что я действительно ничего не знаю про мозг. Мы же живём жизнь — что то думаем о здоровье, о своем мозге. Оказалось, что это очень интересно, и мне хочется продолжать дальше. Не знаю почему — мне просто повезло встретить тебя – и снова учиться…

— Но на «Код доступа» ты пошла сама, ещё до знакомства. Почему?

— Мне приходится заниматься институтскими соцсетями. Сейчас очень важно продвигать наши идеи, нашу науку. В прошлом году было сорокалетие института, я много общалась с журналистами — и поняла, что в Уфе плоховато с научной журналистикой. Надо в этом направлении много работать: людям как будто и не интересно знать про нашу науку, а хочется, чтобы было интересно.

Нужен ли учёному научпоп — не как автору, а как читателю?

— Финальный вопрос: нужен ли учёному научпоп как потребителю — для внутреннего роста?

— Думаю, что да. Ещё полгода назад я бы не знала, что ответить. Но сейчас, когда я занялась «Нейроновостями», когда начала читать про это, я читаю и других наших коллег обязательно — потому что плохо знаю тему. Я перечитываю всё, что есть по ней на портале — и это очень интересно.

Я бы ещё какой нибудь физический портал почитала — такой, которому можно прямо доверять. Такого нет. А было бы здорово сделать его: про электронику, спинтронику и так далее.