Трофим Лысенко и «1984» по-японски
Лысенко на трибуне
© Wikimedia Commons
О том, как «красный агроном» из народа обещал сельскому хозяйству «Дивный новый мир», а устроил «1984», как он искоренял генетику, долго ли он пожинал плоды успеха и почему его деятельность помогла взрастить многообразие мнений в японской науке, рассказываем в день развенчания его идей в нашей рубрике «История науки».
Посеешь клевер – пожнешь славу
2 сентября 1965 года на совместном заседании Президиума Академии наук СССР, коллегии Министерства сельского хозяйства и Президиума ВАСХНИЛ под председательством президента АН СССР Мстислава Келдыша был нанесен сокрушительный удар по воззрениям Трофима Лысенко и его сторонников.
История взлета Лысенко и его падения широко известна. Выходец из украинской крестьянской семьи, он был не самым образованным агрономом. Сначала Трофим окончил двухклассную сельскую школу, потом поступил в низшее, а затем и в среднее училище садоводства. Однако его юность пришлась на годы Первой мировой и Гражданской войн, и Умань, где учился Лысенко, захватывали то австро-венгерская армия, то Центральная Украинская Рада, а после установления советской власти в 1918 году город поочередно переходил в руки то белых, то красных. После Лысенко посещал селекционные курсы Главсахара и учился в Киевском сельскохозяйственном институте. Но теория, судя по всему, мало манила нашего героя: больше всего ему хотелось практики, поэтому заочную учебу в институте он совмещал с работой на Белоцерковской селекционной станции, где и опубликовал свои первые научные статьи, посвященные прививке свеклы и выращиванию томатов.
Стране были нужны урожаи, и после окончания учебы агронома направили на селекционную станцию в азербайджанский город Гянджа, где он получил достаточно свободы для внедрения своих идей. Там Лысенко задался похвальной, на первый взгляд, целью – найти корм скоту, который голодал в конце зимы, и одновременно повысить плодородность почвы. Лысенко решил засеивать земли кормовыми бобовыми культурами (люпином, викой, клевером) на зиму и благодаря мягкой зиме 1925-1926 года его план потерпел крах не сразу. Тут и раскрылся редкий природный дар этого человека – дар самопиара, который позднее подчеркивали многие историки науки. Лучше всего у него получалось культивировать надежду и взращивать оптимизм, которым журналисты «Правды» были рады поделиться с читателями в, прямо скажем, не самые сытые годы. Так в газетах появился образ «босоногого профессора», а карьера Лысенко быстро пошла в гору.
Лысенко на поле
© Public domain
А сам наш герой все больше воодушевлялся. В Гяндже он начал испытывать новую теорию, где обосновывал четкую связь всех событий вегетационного периода растений с количеством тепла, которое они успели получить. И хотя специалисты в этой области небезосновательно критиковали работы Лысенко, ни журналисты, ни руководство партии не собирались вникать в теорию: им нужны были быстрые, активные меры для поднятия урожайности. Следующим шагом в работах Лысенко стала яровизация (или вернализация, как ее прозвали за рубежом). Идея эта была не нова, но подана как нечто гениальное и простое: суть состояла в том, что если семена подвергать воздействию низких температур перед посевом, они будут более «закаленными», станут устойчивее к холоду и дадут отличный урожай.
Наука между серпом, молотом и наковальней
Сам Николай Вавилов поначалу очень оценил эту идею: известному генетику в тот период были интересны опыты по скрещиванию растений, однако многие из них цвели в разное время. Если бы яровизация в версии Лысенко смогла ощутимо сдвигать сроки цветения и колошения злаков, это было бы очень ценно с точки зрения проведения новых селекционных опытов. Но идея не оправдала себя – даже в современном исполнении возможности этого агротехнического приема ограничены, и никаких чудес от него не ожидают. При Лысенко же успехи оценивались с помощью анкетирования, и результаты было легко переврать и подтасовать. Несмотря на это, долго скрывать неудачи не удалось: в 1937 году статьи о яровизации отказался публиковать даже журнал «Яровизация». Кроме того, оказалось, что после яровизации по методу Лысенко злаки становятся более чувствительными к головне (поражению грибом, которое губит колос и делает его непригодным для использования в пищу).
Пыльная головня пшеницы
© Clemson University
Другие его методы: летние посадки картофеля, чеканка (удаление верхушек) хлопчатника – тоже не имели большого успеха. Но в те годы Лысенко был уже членом Академии наук и пользовался огромным влиянием. Академик смог понравится Сталину, утверждая, что буржуазные ученые и их сторонники ставят ему палки в колеса лишь из зависти, да и в целом, чем больше растет и крепнет социализм, тем сильнее становится сопротивление вражеских элементов (последнее весьма льстило «отцу народов»). Менделевско-моргановская генетика считалась «продажной девкой империализма» (эту фразу часто приписывают Лысенко).
Противопоставлялась западной теории «мичуринская генетика», которая утверждала, что наследование признаков не связано с хромосомами, а определяется обменом веществ с окружающей средой, и которая стала одним из последних оплотов витализма. Поскольку Лысенко возглавил Институт Генетики АН СССР в 1940 году, многие сторонники прогрессивных на тот момент взглядов в генетике были раздавлены машиной сталинских репрессий – даже сам Вавилов, которому когда-то казались полезными идеи Лысенко, погиб в заключении в 1943 году, через три года после ареста.
Популярность Трофима Лысенко пережила и Сталина – только после отставки Хрущева, еще одного любителя сельскохозяйственных экспериментов, к мнению давно возмущавшегося научного сообщества и тех смельчаков, которые не побоялись раскритиковать методы Лысенко в «письме трехсот», направленном в ЦК КПСС еще за десять лет до этого события, начали прислушиваться.
Период лысенковщины – господства в биологии псевдонаучных идей этого агронома – современные биологи часто винят чуть ли не во всех бедах, доставшихся нам в наследство от советской науки. Иностранные ученые печально соглашаются – много от кого из них можно услышать сочувственные отзывы: мол, мы понимаем, если бы не он, биология в СССР достигла бы намного более впечатляющих высот. Но мало кто задумывается, какую тень лысенковщина бросала на науку в других странах мира, пока СССР был занят собственными проблемами.
«Минка» и нео-менделисты: приключения лысенковцев в Японии
Изучать влияние лысенковщины на зарубежную науку начали лишь недавно. Очень интересным примером здесь стала судьба Японии.
До конца Второй мировой в Японии строго преследовались антиправительственные силы, среди которых особенно опасными считались левые: социалисты, коммунисты и анархисты. Закон, на котором основывались все гонения, в лучших оруэлловских традициях назывался «Законом сохранения мира». С 1925 по 1945 год было арестовано 80 000 «мыслепреступников». Спасти их мог только идеологический разворот на 180º. Но та часть интеллектуальной элиты, которая не отказалась от своих взглядов и смогла дожить до прихода отменивших закон американцев, пользовалась в 1946 году безграничным уважением и почетом. Маятник качнулся в обратную сторону, и марксизм в глазах японцев расцветился самыми многообещающими красками. Японские ученые думали, что настало время создать лучшую науку для лучшего общества, и сияющим символом этого общества стало новое научное веяние, пришедшее со стороны СССР.
Читайте также
Восставшие из пепла японские «левые», организовавшие группу под названием «Минка» (объединение демократической науки), хотели получать быстрые результаты, а не ждать, пока генетики, словно запершись в башне из слоновой кости, будут заниматься фундаментальной наукой. Все это совпало с желанием проложить свой собственный путь в науке, а не превращаться в жалкую пародию на западные страны (ничего не напоминает?).
Поэтому японцы с симпатией отнеслись к идеям Лысенко, работы которого в 1946 году генетик Феодосий Добжанский перевел на английский, чтобы сделать их доступными для критических отзывов, хотя и понимали, что их нельзя воспринять и воплотить до мелочей. Молодые японские генетики, называвшие себя нео-менделистами, тоже отнеслись к этим работам с большим интересом, хотя и не собирались отрицать положения менделевской генетики. Переведенная работа Лысенко о наследственности (правда, существующая в Японии всего в одной копии) уже в 1948 году собрала ученых для обсуждения за круглым столом.
Вскоре после этого теория Лысенко стала преподаваться в старших классах, о чем с недовольством отзывались в Восточной Германии, говоря, что когда красные молодые японцы флиртуют с лысенковщиной, то под угрозой находится вся свобода науки. Однако в реальности, как пишут японские ученые, свободе это не угрожало – скорее, наоборот, способствовало развитию научной дискуссии.
Поэтому, по мнению автора статьи, ничего парадоксального не произошло, когда японцы вдруг решили раскритиковать Лысенко, вторя западным ученым. С ужесточением «холодной войны» само значение демократии в японском обществе изменилось, и чтобы показать мировому сообществу, какие они свободные и прогрессивные, японские ученые уже не должны были инициировать долгие и пространные обсуждения – оставалось лишь атаковать слабые стороны теории Лысенко, которых они видели немало. При этом их мнение о теории в корне не изменилось – сменился лишь фокус внимания.
Так теория, которая принесла нашей стране много бед, оказалась скорее закаляющим фактором, подтолкнувшим японскую науку к развитию. Это, конечно, не показывает, что свободу науки нужно политически ограничивать, а скорее демонстрирует многообразие вариантов взаимоотношений общества и науки.
Подписывайтесь на Indicator.Ru в соцсетях: Facebook, ВКонтакте, Twitter, Telegram, Одноклассники.